Осень утра и лета день

Конец августа. Холодные дождливые дни чередуются с жаркими солнечными. Туман по утрам затягивает низины так плотно, что кажется — можно потрогать. Роса на траве тяжелая, холодная, и пахнет уже не летом, а чем-то другим: мокрой землей, увядающими листьями, близкой осенью. Особенно эта разница ощущается ранним утром.

Выходной день. Собравшись в деревню, выходишь из подъезда и тут же ныряешь в зябкий серый туман, который сопровождает тебя всю дорогу, но при этом не мешает рассмотреть из окна автобуса стройные сосны вдоль дороги, сжатые поля со стогами соломы и заросли высоченной кукурузы, которая уродила в этом году как никогда.

Автобус проезжает по еще сонной деревне. Людей почти не видно, но где-то в тумане слышно мычание коров. И вдруг на окраине деревни, прямо на дороге, ведущей к моему дому, слышу голоса и музыку. Обогнув ивовый куст, вижу дорогую иномарку и трех девушек, сидящих перед машиной. Девушки явно не деревенские, все трое, улыбаясь, подпевают голосу, доносящемуся из динамиков: «Водил меня Серега на выставку Ван Гога. Там было телок много; и нервы, как канат…». Увидев меня, они поприветствовали:

— Доброго утра!
— Доброго утра!

— Присоединяйтесь к нам! — приглашают, указывая на бутылку недопитого коньяка.

— Спасибо! — отвечаю. — Но давайте лучше вы ко мне — поможете картошку копать.

Девушки переглядываются. Одна, та, что сидит ближе всех, смеется:

— Мы? Картошку? Вы шутите! У нас маникюр.

Они показывают руки — действительно, ногти аккуратно накрашены, блестят на утреннем солнце.

— Дело хозяйское, — говорю я, пожимая плечами и машу им на прощание.

— Удачного отдыха.

— И вам хорошего дня! — кричат они вдогонку, уже снова подпевая: «На лабутенах на и офигительных штанах…»

Метров через пятьдесят голоса и музыка стихают, словно их отрезало. Впереди по дороге замечаю кошку. Она сидит неподвижно, глядя в сторону обочины, вся подобранная, напряженная. Я замедляю шаг, стараясь не шуметь, замираю. Она не замечает меня — затаилась, затем крутанула хвостом и прыгнула в росяную траву. Через несколько секунд выскочила, держа в зубах взъерошенную полевку. И тут замечает меня. На секунду мы смотрим друг на друга: она — с добычей, я — случайный свидетель ее охоты. Кошка вздрагивает и, не выпуская полевку, быстро бежит вперед по дороге, вскоре исчезая за поворотом…

Вот и знакомая калитка. Открываю замок. За калиткой меня встречают тишина, много росы и туман. Где-то в глубине сада глухо бьется о землю сорвавшееся яблоко.

Захожу в дом, здесь также тишина. Некоторое время занимаюсь ремонтом заедающего замка. Разобравшись с этим вопросом, выхожу на веранду — взять лопату и корзину. И тут замираю. В углу, прислоненная к стене, стоит коса. Старая, с потемневшим от времени деревянным косовищем, с лезвием, которое давно уже не звенит на утренней траве. Ее сделал отец. Помню, как он точил ее по вечерам, сидя на стульчике, как проверял пальцем остроту — и всегда был доволен, если лезвие было как нужно наточенным. Помню, как он косил траву в Печарах, и она ложилась ровными рядами, и ноздри щекотал ее терпкий запах.

Кладу руку на косовище. Дерево гладкое, отполированное ладонями отца, его ладонями. И вдруг сердце вздрагивает — так сильно, что на секунду перехватывает дыхание. В этом простом дереве, в этой старой косе — столько времени, столько памяти, столько всего, что уже не вернуть. Отец ушел, луга не косят, а коса стоит здесь, никому не нужная, но живая.

Стою так минуту, другую. Потом осторожно возвращаю косу на место — прислоняю к стене, туда, где она стояла.

Беру лопату, корзину и иду на огород. Солнце к этому времени уже разорвало пелену затянувших небо облаков и растолкало туман по низинам. Осень утра закончилась и начался лета день.

Александр Гавриленко.